Штарк был отличный техник — в полете машины ощущалась чудесная мягкость.
Я повторял наш первый маршрут. Мы пронеслись на юг, слетали на место, где нас сбил Штарк. Никаких следов, словно и не было Штарка, ракет, нас.
Шатались слизни с красными бородавками. Они наползали на дерево, прижимая его к земле, и перетирали древесину роговыми зубами.
Вот болото с зелеными пузырями, вот место смерти Бэка и милой Квик.
Я испарил это болото, превратил его еще в одно облако. Сколько их плывет в небе — белых и чистых! Им хорошо то набухать, то проливаться дождем.
…Мы повисели и около плато, среди деревьев.
Затем нам открылось само плато. На посадочной площадке, заплывшей мхами, ковырялись две многоножки.
Синяя медуза планировала на них, брызгалась дымящейся жижей. Она, работая воздушными рулями, делала заход за заходом. Но роботы не смотрели вверх, их защищал пластик.
Я сбил медузу. Она упала, и роботы закопали ее в землю. Я жадно всматривался в плато.
Но прежнего волнения не было. Оно ушло, улетело со Штарком и Красным Ящиком на «Персее».
Где-то теперь они? В каких далях?..
Я повернул к расщелине. А там зала, многоножки…
Я вылез из скарпа и пошел себе потихоньку. Ники плелся сзади.
В коридоре нас встретили собаки — кинулись ласкаться и повалили меня. И, понятно, обшлепали языками. На шум выскочил Тим — бородатое милое чудище. Следом вышел врач, посмеиваясь в узкую черную бороду.
Мы поговорили с ним, похлопали друг друга по плечам.
Врач сосчитал мне пульс: около ста ударов. Сто десять.
— Надо ходить, надо тренировать мускулы, — говорил мне врач.
— Вот, вот твоя комната, — суетился Тим.
Мы вошли и долго пили чай, ели вкусное печенье. Поговорили о плато, о медузах. Врач и Тим обсуждали мою внешность. Тим говорил, что я существенно постарел, в моих глазах появилась умудренность. Врач — что лицо мое потеряло прежнюю бледность Аргуса.
Затем обсуждали, какой метод был применен для усиления моей личности. Тим упирал, что во мне это просвечивало и раньше.
Врач же считал все техникой, спрятанной в шлеме и жилете.
— Но вы же с ним не сталкивались, — возражал Тим.
Я, слушая их, незаметно задремал. Проснулся — врача нет, а Тим сидит и тоже спит, кивая мне бородой. Я встал и вышел в коридор.
Слабость… Она ощущалась мной как подшипники, вставленные в колени. Казалось, я подвернусь на них и упаду.
И умру — от слабости.
Но я не падал, не умирал, а шел себе дальше и дальше по огромному коридору. А ведь в камне вырублен. Циклопическая работа!
Я сходил в кабинет Штарка. Не мерцали экраны телевизоров, на все приборы тонко ложилась пыль.
Я сел в кресло Штарка, и тотчас все шевельнулось в кабинете. Повернулись шкафы-каталоги, заискрились экраны, приподнялась крышка стола. Под ней, ярко освещенная, поползла лента, испещренная знаками. И автомат сказал жестким голосом:
— Настою на своем…
Я встал и побрел на этаж переселенцев.
Зашел к работяге — космат, небрит. На столе разобранный механизм: совершенствует какой-то узел.
— Теперь мы, не отрываясь от всего, сделанного Отто Ивановичем, — говорил он, — пойдем по пути, намеченному нашим первым руководителем.. Но какой ум был у Отто Ивановича! …Мод Гленн (она руководит колонией) приняла меня хорошо. Мод была довольна своей первой ролью, она помягчела. Подала мне руку, угостила чаем и сообщила о своих планах. Во-первых, наконец-то занялась теми мелочами, до которых у мужчин руки не доходят. (Все на свете состоит из атомов, любое дело — из мелочей.) Во-вторых, долой крайности, ну их!
Скажем «нет» чисто биологической цивилизации, но будем помнить, что и голый техницизм до добра не доводит. Тысячи примеров!
Она говорила, я слушал, и меня медленно и крепко брала в свои руки тоска, густая, словно зеленое желе, лежавшее на столе, в плоской тарелке.
Все здесь мне казалось серым. И как они хорошо приспособились, черт их побери!
Дама?.. Командует.
Тим?.. Хочет стать великим натуралистом.
Врач?.. Вынюхивает новые токсины.
И мне стало казаться, что я съел вредное, что насквозь отравлен и яд пробирается по моим жилам все глубже и глубже.
Зачем так серо жить? Зачем мне вся эта преснятина? Не хочу!
Я ушел от руководящей дамы. Встал и, не прощаясь, направил стопы к двери.
Та распахнулась, выпустила меня. Я вышел, свернул куда-то и вздрогнул, увидев стоявших роботов. Они покрыты пленкой (мой приказ), поставлены на долгое хранение. Многорукие, недвижные, в них даром пропадает мощь.
Но выскочил Джек, обнюхал крайнего робота и задрал лапу…
Я прогнал Джека, ушел к себе и лег в постель. Прибежал Ники и занялся моим телом.
Он тер мазью это слабое, ленивое тело. (Я как бы сверху смотрел на его работу.) Он капал фиолетовые капли, он выпоил мне бутыль густой и противной жижи, дал новейшего выпуска снотворное.
Но спал я беспокойно, то холодел, то умирал от жары.
Или просыпался от грызущего типа болей. Утром же встал здоровый и бодрый, вот только ощущение в себе какой-то незаполняемой пустоты. Большой.
3
А на плато было хорошо и сухо. Бурно цвели деревья. Чтобы их цветы виделись дальше, они сбросили листья (а некоторые бесстыдники даже кору). И с утра и до позднего вечера в их ветвях гудели многоглавки и варавусы.
Дни шли отличные. Я много гулял. На ходу мне легко, мне свободно думалось. Я частенько размышлял о Гленне — манила профессия селекционера (не взлеты ее, а рядовая работа). Я уже собирался просить Тима ввести в меня знания, но чего-то стеснялся.
…Вокруг меня бежали собаки. За нами громыхал Ники — медузам нравились здешние деревья, низкие и редкие, — добыча сверху была хорошо видна. Обрызгав какого-нибудь несчастного слизня, они опускались и жрали его.
Ники следил за воздухом. Появление медузы наша компания обычно замечала по грохоту его ракетного ружья.
Оно гремело — бух! — затем свист, и высоко над нами лопалась граната
— блоп! — и на землю падали цветные клочья. Собаки пятились от них, а Ники немедленно сжигал медузины останки.
Я думал — вот бы отгородить плато от медуз. Ну еще изобрести что-нибудь. Я представил себе Штарка (который несся в звездолете «Персей».) Он сейчас в пассажирских камерах, спит в персональной ячее среди дымка клубящегося мороза. Люто холодно. Мерцают шкалы, следя за работой сердца. Он спит.
Лицо Штарка покойно. Нет, оно улыбается, хитро и презрительно. В криогенном сне он видит свой мир, выстроенный из железа. Он бредет по нему кибергом и упивается своим величием.
В тот вечер я заметил: медуза, парившая над коралловым лесом, упала. Меня охватило любопытство. Я пошел, мы все туда пошли — гурьбой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
